«Саша Плетнёв»

Год назад, 28 мая 2014 года, после тяжёлой продолжительной болезни в возрасте 50 лет этот мир покинул Александр ПЛЕТНЁВ — театральный постановщик, заслуженный деятель культуры России, главный режиссёр Калужского драматического театра.
09:37 20.05.2015
0 1241
Андрей УБОГИЙ, г. Калуга, 2014 год.
Читайте KP40.RU:

Принимаясь за эти страницы, я подумал: если бы так получилось, что не мне о Плетнёве, а ему обо мне пришлось писать воспоминания – сильно б они отличались от того, что пишу сейчас я? Может быть, и не очень-то сильно. Саша, наверное, вспомнил бы те же самые наши с ним встречи, что помню и я, припомнил бы те же самые разговоры, что мы с ним вели; во всяком случае, сходство наших воспоминаний – моих, только что начатых, и его воображаемых – было бы куда больше, чем их различие. Но ведь это же означает, что я принимаюсь сейчас за посмертные записи как бы и о себе самом тоже: воспоминания об ушедшем товарище становятся и некрологом самому же себе. Жутковатая, в сущности, мысль – как и всё, что касается смерти…

Но тогда, когда мы с Плетнёвым познакомились и разговорились впервые – до смерти было ещё далеко. Впереди и вокруг была жизнь: был майский вечер на окраине города – рядом шумело Грабцевское шоссе – и в очереди к пивному ларьку, уже возле окошка, я заметил Плетнёва. Я уже знал, что он – главный режиссёр драмтеатра. А не обратить внимания на Плетнёва было нельзя: живой умный взгляд сквозь очки, чёрные кудри до плеч, и рубцы от ожогов на шее. Наши взгляды как-то пересеклись, я достаточно бесцеремонно спросил: «Александр Плетнёв?» – он кивнул и пригласил меня занять место в очереди рядом с собой.

В тот вечер, на шаткой скамейке за грубым столом, мы пили пиво часа, наверное, два или три, до глубоких сумерек – и Саша рассказывал мне свою жизнь. Тогда я впервые узнал и о том, как он горел. Когда ему было тринадцать лет, и он что-то делал возле газовой плиты, полу красной рубахи, в которой был Саша, сквозняком отмахнуло к огню, ткань вспыхнула, и за пять-шесть секунд подросток превратился в пылающий факел. В квартире никого больше не было, горящий Саша выскочил на лестничную площадку и, крича, побежал вверх по лестнице. На счастье, в эту минуту открыл дверь сосед, живший тремя этажами выше. Он увидел жуткую эту картину – несущегося по ступеням, орущего и пылающего подростка – метнулся обратно в квартиру, схватил одеяло и, выскочив снова на лестницу, накрыл им горящего Сашу.

С такими ожогами, какие получил Плетнёв, не выживают. Трудно сказать, почему и как он всё-таки выжил – в течение целого года являясь героем и гордостью ожогового центра больницы имени Склифосовского. Сам Саша считал, что его спасли лыжи. Года за два до того, как всё это случилось, он записался в лыжную секцию, много тренировался, и так «раздышал» свои лёгкие, что даже тяжёлая пневмония, которая обычно и «добивает» ожоговых больных – не смогла его одолеть.

Несколько месяцев Саша пролежал в реанимации, распятый на кровати с раскинутыми в стороны руками и запрокинутой головой: чтобы рубцовые контрактуры, неизбежно возникающие на месте ожогов, не свернули б его навсегда, как зародыша, во внутриутробную позу. Единственное, что связывало его тогда с внешним миром – была система зеркал, которую Сашин отец развесил по палате с таким расчетом, чтобы Саша мог видеть больничный двор, а там тех, кто пришёл его навестить. Что это были за месяцы, и что пережил как сам Саша, так и его родители, чей сын балансировал между жизнью и смертью – трудно даже вообразить, а не то, что об этом писать.

Но несомненно: не будь в Сашиной жизни этих трагических месяцев – не будь опыта умирания, а затем мучительно-долгого возвращения к жизни – мы не знали б того режиссёра Плетнёва, о котором пишем теперь мемуары. Та энергия жизни, что в тринадцатилетнем подростке обычно расплёскивается вовне – в Саше Плетнёве, одиноко распятом на медицинской кровати, аккумулировалась вовнутрь, сгустившись в ту самую силу, которая позже так действовала на людей и позволяла ему творить с той свободой и дерзостью, какая даётся лишь людям, на личном опыте знающим, где кончается жизнь – а где начинается смерть.

Не это ли самое – то есть долгое пребывание на границе меж жизнью и смертью – вручило ему, как награду, то безошибочно-верное чувство «живого» и «неживого» в искусстве, которое Саше не изменяло? Касался ли наш разговор литературы, или театра, или какого-нибудь человека – критерий «живой-неживой» был едва ли не главным, что звучал из его уст. И если сейчас мы вспомним спектакли, которые Плетнёв поставил за свою жизнь – а их было четыре десятка – то самое главное, что мы можем сказать о них обо всех – это то, что спектакли Александра Плетнёва всегда были очень живыми.

После того разговора возле пивного ларька, о котором я вспомнил, припоминается баня на Маяковке, куда я, большой любитель парной, привёл как-то Сашу. Ему было всё интересно: и печь, и полок, и гул мыльного зала, и разговоры в предбаннике – весь, так сказать, театр калужской парной, который я был рад представить Плетнёву. А мужики-парильщики, помнится, сначала с недоумением косились на Сашу – его жилисто-жёсткое тело было, в буквальном смысле, сшито из лоскутов – а затем с уважением видели, что новичку нипочём самый огненный пар. Действительно: что ему пар, если Плетнёв бывал и не в таких переделках?

После бани опять было пиво – на этот раз в магазине у почты, возле окна, за которым мы видели улицу: дождь, деревья, машины, шагавших людей. Разговор наш, как это нередко бывало, опять шёл о театре. О том, например, что те люди, которые, поодиночке и парами, проходят вон там, за стеклом – эти люди шагают как будто по сцене театра. И было бы здорово поставить спектакль, в котором актёры поочередно пересекали бы сцену, переживая, у всех на глазах, короткую жизнь с мимолётным сюжетом – каждый свою, совершенно особую, и в то же время такую типично-знакомую. А потом бы они исчезали из глаз, в закулисье – вот точно так же, как прохожие за оконным стеклом исчезают из наших глаз, только-только успевших немного их разглядеть. Из этой идеи мог бы получиться отличный спектакль – тогда, после парилки, мы были в этом уверены. Ведь, по сути, все мы, живя свою жизнь, проходим друг мимо друга, как прохожие на тротуаре – в лучшем случае, успевая пожать друг другу руки, да сказать несколько малозначительных слов. Жаль, что Саша этот замысел так и не воплотил; в утешение можно сказать только то, что жизнь и сама непрерывно ставит для нас подобный спектакль, в котором мы и актёры, и зрители одновременно.

Может, я был бы и рад видеться с Плетнёвым чаще, чем это случалось – но разве легко нам вырваться из тех пут обыденности, которые вяжут нас по рукам и ногам? Даже если, улучив время, зайдёшь к Саше в театр – то видишь, как главного режиссёра рвут буквально на части: телефоны звонят непрерывно, в двери его кабинета врываются разные люди – все, как один, с неотложными проблемами – и некогда даже спросить: «Ну, как дела, Саша?»

Как-то, правда, мы всё же вырвались из этого театрального коловращения – и оказались на старом калужском автовокзале, под навесом кафе, в уютной вокзальной бездомности и неразберихе. Вообще, Саша очень ценил и, кажется, разделял моё пристрастие к «забегаловкам», «рюмочным» и вокзальным буфетам – к тем бесприютным местам, где мимолётный уют разговора и встречи ощущаешь острее всего. Третьим в нашей компании был коньяк «Белый аист»; и мы отлично тогда посидели, под гулкие хрипы диспетчеров и под гудение отъезжавших автобусов. Хлынул, помнится, ливень, и под наш навес стало засекать брызгами – но разговор занимал нас всё больше, и дождя мы почти не заметили.

А речь тогда шла – хорошо это помню – о главных вещах: о любви и о смерти. У Плетнёва был тренер, тот самый лыжник, благодаря которому Саша укрепил лёгкие и выжил после ожогов; этот тренер, уже умирая от рака, сказал на прощание Саше, тогда неприкаянному скитальцу: «Помни, Плетнёв – у человека должно быть место, откуда его вынесут». Эта странная, в сущности, фраза – не всё ли равно, откуда и как понесут твоё мёртвое тело? – очень, помнится, волновала Плетнёва, и он, подперев лоб руками, повторил её несколько раз. Смысл этой фразы и серьёзность того, как к ней относился Плетнёв, приоткрылись мне только сейчас. Саша, истинный режиссёр, видел всю нашу жизнь, как огромный спектакль, в котором все мы, кто хуже, кто лучше, играем те роли, что нам предначертаны. Играть надо честно, на полной отдаче всех сил, и не портить концовки – в том числе, той мизансцены, где героя под траурный марш (или вовсе без всякого марша) проносят в гробу. Беспокоясь даже о том, откуда его понесут, Саша переживал за правильный ход всего действия – действия, превосходящего рамки его собственной жизни и жизненной роли – то есть, в сущности, он выражал, этим своим беспокойством, согласие с волей Того, кто и ставит спектакль под названием «жизнь».

Это, думаю, самая честная вера – та, что рождается из сердцевины того, чем живёт человек, чему он отдаёт свои силы и душу: в данном случае, из профессии театрального режиссёра. Так и врач – если он истинный врач – должен верить в Творца как Врача, учитель – в Творца как Учителя, и даже сапожник или портной (если он мастер, артист, виртуоз своего ремесла) должен верить в Творца, как Сапожника или Портного – в Того, кто без устали шьёт и тачает непрочную, зыбкую ткань бытия.

Но мы отвлеклись. Дождь уже перестал, «Белый аист» почти опустел, и разговор наш пошёл о любви и о женщинах – но об этом, пожалуй, писать я не буду. Тем более, нашей беседе то и дело мешали. Какие-то люди то подсаживались за наш столик, приставали с вопросами или признаниями, то уходили – и сумбур ситуации всё нарастал: словно действие в театре абсурда. Нарастающий хаос и хмель всё сильней понуждали меня к бегству – и я, пожав Саше руку, нетвёрдой походкой ушёл за пять минут до того, как Плетнёва забрали в милицию. До сих пор стыдно, что я бросил товарища, не разделив с ним тех двух-трёх часов заточения, которые выпали Саше: потом-то, конечно, его отпустили. Помню, с какой удивлённой печалью посмотрел на меня, уходящего, Саша Плетнёв – ну, что же, мол: коли собрался, иди… Но, с другой стороны: должен же кто-то из двух уйти первым? Вот теперь ушёл он, и теперь я, в своё черёд, гляжу ему вслед с печальным недоумением: куда же ты, Саша, так поторопился?..

Предвижу упрёк: отчего в этих воспоминаниях так мало видно самого Плетнёва, а всё перечисляются какие-то выпивки с ним по вокзалам да подворотням? Что ж, попытаюсь исправиться. И сразу же натыкаюсь на сложность: стараясь точней описать человека, всегда ищешь какую-то формулу – а она, разумеется, всё упрощает, и очень сужает размеры любой живой личности. Но, уж если без формул не обойтись, то про Сашу Плетнёва можно сказать: он был романтик. Звучание неких лирических струн для Плетнёва всегда было много важней той сухой и обыденной прозы, какой говорит с нами жизнь. «Мне важен не замысел, а предчувствие замысла», – не раз с восхищением повторял Саша слова Питера Брука, одного из своих театральных кумиров. А предчувствие, тень, смутный образ, догадка – есть такие же атрибуты романтики, как труба, личина и кинжал есть атрибуты трагедии. Именно звон путеводной лирической ноты отличает спектакли Плетнёва – он является даже не то, чтобы их неотъемлемой частью, но их содержанием, сутью, тем самым, ради чего и выстроено всё театральное действие. Ещё одна фраза (не помню уж, чья) неизменно приводила Сашу в восторг: «Я хочу ставить пьесу о запахе послевоенных пирожков!» Вот именно это – погоня за неуловимым – и была, думаю, творческой сутью Александра Плетнёва.

Здесь нужна оговорка – в защиту лирики и романтизма. Вспоминая Плетнёва, я вижу его лирику и романтизм не как слабость, не как бегство от жизни – но как источник той внутренней силы, которой и жив человек. В конце концов, лирика – это отсветы высшего и идеального мира, что падают на дела и предметы реальности, и сообщают им некую высшую ценность и неистребимую прочность. Романтик сильнее прагматика – ибо опора его не в повседневности, призрачной и быстротечной, а там, куда не достают суета, мельтешенье и злоба текущего дня.

И вот Саша был внутренне очень силён. Вся его жизнь – жизнь, по сути, аскета, вопросами быта, финансов, житейского благополучия занимавшегося очень мало – подтверждала, что точка опоры Плетнёва, уж точно, лежит вне сомнительных ценностей материального мира. Кто бывал в его однокомнатной холостяцкой квартире, тот сразу чувствовал, что хозяин в ней не столько живёт, сколько просто-напросто ест, спит, да отлёживается после изнурительных репетиций в театре.

А как он одевался? Знаменитые плетнёвские сандалии на босу ногу – лишь одна из заметных деталей его характерного облика. Пальто нараспашку, небрежно намотанный шарф, какой-нибудь нарочито дурацкий картуз – и в результате казалось, что он, Плетнёв, словно издевается над собственною одеждой и внешностью. И при всём этом я встречал очень мало людей, одевавшихся столь же органично-естественно. В одежде Плетнёва никогда не было ни обмана, ни умысла, ни стремления приукрасить себя – но выражался он сам, всегда искренний и самобытный.

Но об истинной силе плетнёвского духа мы узнали тогда, когда он заболел. Судьбе (или смерти?) было словно досадно, что тринадцатилетний Саша Плетнёв, выжив после несовместимых с жизнью ожогов, ускользнул из её цепких лап, и тем нарушил её, судьбы (смерти?) планы. И злодейка-судьба вновь решила его испытать. Саше было сорок шесть лет – возраст, как он сам чувствовал, человеческого и творческого расцвета – когда, оказавшись в больнице по поводу гипертонии, он узнал, что его болезнь называется совсем по-другому…

Саша сражался со смертью четыре года. Это была, как я теперь понимаю, его личная «великая отечественная война». За четыре года, уже после того, как приговор был подписан – рак в таких стадиях неизлечим – Плетнёв прожил целую жизнь. Вот спектакли, какие он создавал, уже находясь «на краю»: этот перечень вполне бы составил неплохую «среднестатистическую» режиссёрскую судьбу. «Плоды просвещения», «Женитьба Фигаро», «Сирано де Бержерак», «Дон Кихот», «Брат Чичиков», «Блоха» – и, наконец, завершившая его земной путь «Попытка полёта». Не забудем и то, какой след оставили эти спектакли в судьбах калужских актёров. Как минимум, трое из них сыграли в последних постановках Плетнёва свои лучшие роли – те, для которых они, можно сказать, и были-то рождены. Это Дмитрий Денисов, сыгравший Сирано де Бержерака, это Михаил Кузнецов-Дон Кихот (и я теперь представляю себе Рыцаря Печального Образа уже не в каноническом исполнении Черкасова, а именно в облике Кузнецова), и это Игорь Постнов в роли Чичикова. Не будь этих ролей у прекрасных актёров – их судьба была бы незавершённой, не вполне состоявшейся; но Плетнёв, уже уходя, помог им проявить себя в театре в полную силу.

Но спектаклями дело не ограничилось. Он успел написать ещё книгу о своей театральной судьбе – она называется, как и последний спектакль, «Попытка полёта» – успел провести съёмки фильма с рабочим названием «Жертвы любви» (фильм практически сделан, осталось озвучить его – жаль, если эта работа так и останется незавершённой), и успел приступить к инсценировке романа Юрия Трифонова «Старик». Литературу Саша вообще знал прекрасно, а прозу Юрия Трифонова любил особенно. Один из трифоновских рассказов, «Путешествие», даже стал у нас чем-то вроде пароля. «На кухне жарили навагу», – бросал мне Саша первую фразу рассказа, и был страшно доволен, когда я отвечал ему фразой последней: «Я увидел в зеркале совершенно незнакомое мне лицо».

И ещё в планах Плетнёва был Торнтон Уайлдер: именно о его пьесе «Наш городок» и был последний наш разговор. Саша позвонил мне за месяц до смерти, уже из московской больницы, и бодро спросил:

- Знаешь Торнтона Уайлдера?

- Только слышал о нём, – ответил я честно. – Но ничего не читал.

- Прочитай пьесу «Наш городок», – сказал Саша. – Вещь (он немного замялся) пронзительная…

Затем он меня попросил после прочтения пьесы подумать, как можно приблизить её к нашим реалиям – то есть, чтобы действие происходило не в американском городишке начала 20 века, а в современной Калуге – и пообещал, как только сможет, приехать в наш городок, чтобы ставить Уайлдера.

Пьесу я прочитал в тот же день – она, действительно, оказалась очень хорошей – а вот Саша так и не приехал. Главное же в «Нашем городке» – то «пронзительное», о чём говорил Плетнёв – это взгляд на жизнь глазами тех, кто уже умер. В третьем действии пьесы мертвые, сидя на сцене, продолжают всё видеть и слышать, и понимают жизнь лучше живых – просто в силу того, что они с этой жизнью расстались. И то, что нам кажется плоским, обыденным, мелким – с точки зрения смерти вдруг обретает объём, глубину, красоту. Всё в нашей жизни значительно, всё полно тайны и смысла – вот, наверное, то, что хотел передать нам Плетнёв в постановке, которую он так и не осуществил, но зато как бы смог в ней сыграть одну из важнейших ролей. Он действительно умер, и этим сильнейшим поступком, какой только возможен для человека, он заставил нас по-иному взглянуть на свою, пока ещё незавершённую, жизнь.

Да, Плетнёв умел умирать, и поэтому умел жить: меж одним и другим в его случае почти не было разницы. «Наука умирать» стала главным уроком, который он нам преподал. Четыре последние года он жил в непрерывном присутствии смерти: она неотступно стояла у него за плечом. И подвиг Плетнёва именно в том, что он, зная и чувствуя это, как бы выносил смерть за скобки: он продолжал жить и работать, не обращая почти никакого внимания – по крайней мере, на людях – на её страшное и назойливое присутствие. Он как бы отмахивался от собственной смерти – мол, подожди, не мешай, сейчас не до тебя! – и старуха с косою казалась смущённой от такого решительно-твёрдого к ней отношения. Недаром она целых четыре года ждала, пока Саша закончит земные дела; даже с собственной смертью Саша общался, как истинный режиссёр и мужчина – твёрдо диктуя ей, как себя надо вести.

А теперь о «Попытке полёта». По-настоящему, так бы мог называться не только любой из спектаклей Плетнёва, но и любая с ним встреча, любой разговор – и, в конце концов, вся его жизнь. «Попытка полёта» – это был его принцип, его главная формула. Недаром спектакль по Ивану Радичкову был любимейшим замыслом Саши на протяжении многих лет – и стал последним плетнёвским спектаклем, который мы с вами увидели: то есть, он стал его завещанием.

Вот и книга, которую он написал, уходя, называется тоже «Попытка полёта». В тех чертежах дирижаблей, которыми перемежается текст, прямо-таки ощущаешь стремленье взлететь; но взлететь не в каком-нибудь там экстатически-смутном порыве – а взлететь, так сказать, основательно, опираясь на разум и опыт, на труд ремесла.

В этой формуле, состоящей всего из двух слов – «попытка полёта» – одинаково значимы обе её составляющих; даже, может быть, в слове «попытка» глубины содержания больше. В нём чувствуешь вечную и обречённую незавершённость того, к чему все мы стремимся – незавершённость любви, ожидания, веры, надежды, да и всей, в целом, жизни – в этом слове содержится «пытка» земного пути, всегда и для всех неизбывно трагичного. Но в нём же, несмотря ни на что, ощущаешь и неистребимую силу того, что нас побуждает пытаться взлететь – даже зная наверное, что каждая такая попытка всё равно завершится падением. Выходит, что здравому смыслу и опыту мы с вами упорно не верим; и вот это неверие в очевидное и неизбежное – оно-то и делает нас, в полном смысле, людьми.

Впрочем, такие вот рассуждения Саше Плетнёву вряд ли понравились бы. Он был человеком конкретного действия: уж если полёт, пусть всего лишь на сцене – так, будь добр, ухватись за верёвки спустившегося аэростата, и – криво ли, косо ли – но пытайся взлететь. Тем более, что он и сам подавал нам пример: вся жизнь Плетнёва была затяжною попыткой полёта. Он прекрасно, конечно же, знал, чем кончаются все такие попытки – но он знал и то, что без них жизнь превращается в собственную противоположность.

Вот и эти мои воспоминания о Плетнёве – это, конечно, всего лишь попытка. Сквозь них очень смутно виднеется тот живой, очень умный, талантливый, искренний человек, каким был Саша Плетнёв. И, ещё приступая к ним, я уже знал, что они меня разочаруют – но я не мог отказаться от этой попытки, чтоб не предать ни себя, ни Плетнёва, ни нашей с ним дружбы.

eyJpdiI6ImhkczFDdGpOYWJoYSsvQ2pzR2ViZXc9PSIsInZhbHVlIjoiMXl5L2Z5bkJWbnIrbFRhWlpkUUZ1VGNBWCt4Wm9nZlk2b0dNL05mUm9NdGVtV0hWRys0eFMzK0ZyRzJUczhRWnZZblpDWTVMRHdvU1ZhdXNPYjJoem5IZVhUNGJ3bE84WTZFZDU1TUdicGcwTEJBOHdjbit5OGw3SkpxcFUxT2Y3My9FZ3RTUDRKVHdhU1ZWaUIxSWp6WVpkMjVnTVA3MVBUOC9aQVhpVTl5Z1hQTk1sUEYvVHZCU0thamk4UjlGV00zcVo0bkVpYnJicldVWlhubnNMcWtneld4TE9KcXRYcW5yZHlURlBRZk1EV1Y3Vmw5OWRFUnJZeS81V1FoWG5zbU1iQlhoZU12UDNVNXZURDFpNFVCUUNkUlhOdm5FR1l4NG1sd3d5NTVNUTk5cjJiTWdWWjdhNFV2aWgvdFRFMFRyUGxud1d5cVAwYldtMGZpa1VPRXpCckhjR3RmNnh5Y05tYU1nZ2pWM0YwNWdkeFZLajYzcFN2bWFGb0JaUnFhVlZ0K2ZxVzFYZzh3OFo4ZzVHcjEzeTJpMGR0MStmMk5jVXFjUHNQSFQrTm9FcThkb0VMVllzdXI3TE1Nb3pBY3dhem13aG0xK3ZybWFsdU1xZmszM2oyY1VrSEhpZTM0clkxdVl3UVFUY1VLL2RDUzBHRk9LcmZ1ZmNhekV2bXR0bFhCWkZFMmVXQXA3VHREb0tYbzUzcGFmc3lwb3VsNHJ6R2VScWRXQWR6N1JWTjZSeWQwZmF5U3A0ZkhLa3UvYU1DeExqTG5Qa0VsVDRCSG9wcXJIaHdvL05nRC9QcyszblhLWW5GczA5VVpYQVRrcmZWZjVLTEM2YW9mTXF5cklreEduOTdMUG41cmFXNUVEMk9oNGtvNkdVdlFvKytadmo3dlB4R1dpc0hyK200VEFIbTlyeG4rckp5T0dkcGNoUGxoSGN5dU8vZ200ZnpDUlNoU2RCQVAyYUp3VzdRU2txRXhBTHhaN1NVSDNjVVVmbUM5RENGV0NZMWRlIiwibWFjIjoiM2RmODM2MGQ0M2E0NmFjODYxODM1OThiYTYzNzk1MmRiODkyYTQ3YTE0YWM5MmMzMmJlYzhlZmMzYWNhMjdkNyIsInRhZyI6IiJ9
eyJpdiI6ImFQNjh6RFBubTVwMFhxRHNrdHhBakE9PSIsInZhbHVlIjoiY2UyVkpjNVB1bDh0SERuRVhtSk10eGxyaWhEaEdCcTRTTUtXVzM3ZExqQ3UyQjAvVXdhRFFlVTBQeTFqUnBQV29NWUlHSHpld0NSTTg5Q3h0OGZWQUg3TmU3MXdESU1KMnVMTWx1UUNNOEpBV0pGZUJWeGZQUXFsQ0pxZFljMjVhOUw2UzI1RElxMVJaWDMvY1JiSjhKdUVSdnpnZk5ra2FOaUNGWndRSzlQV1NjNjlaWk1TSko0TzhteXFDT3JSU0hUS0pjYU05aGhjcVNOZ3ovMHJGcUtPeGxvZjNtcW9URDdBZExSNVBlM3VROGZPWGMwUU1nd0pEK3FzeEF6QUxTaWl0Zm9iMCtRSnpGTmdGQk80ZDhtZXIyR1hSeTZNSTBwUU1MSmVhN2VRd2g3Z1JRTFgzbEcveVQzSkJpcVcrcWY2dm5Gc2tRenpTMlYvNEp6aGs4ZDBWVVFoYWhEZnFvN2RDQTlzSXdqczRyMWZMNHIzaFJKMi9LZUw2WUdQOElwbzNaOHBxMHRYdjhmWEhnVmFzbFVpcGRIQ2pJMWc3ME56Y09kT01oNjkwOG5vUXZCSnV4cmtDWDBMRk9CRXEzNHhaWGJDUTFiYVNwK21SK2djMVlLUTRvL1hKY1ZORHBuTDdmOHFPOENMY2IwV0JPL3p4TXdRVC9maERZQTZ4T3ZiYWdhTkxZWXpzdkExL3Bpd2w4eWxJUldnc0dHMnR4TUFiQ0Q3Vm9Lc25GR3pSL1RYT3hNejQxaGljTHpkZ1JoNmNoQ2c1RTNmUFRDSFZHeG11Q000c0RXOWJIbmMvUGhOVG5yM2l1SzVxZ0RvT29UWStYU2RpS1g4QlRrSE1tZnJkWW16V1ExcWxYdUF5cVd2NHgwV0lqb3J6SWFQZFBXSGN0bzRzMkhJV2Y5ZDBoNVpFa21wK2xoMkFsSDlXMmo5ZGUzVzl6VzNtMHZqUktGbnpBPT0iLCJtYWMiOiJkOThiOGM3ZjFmMThlY2MxMTFhZGZkOGRmN2M3YWQyMTU3YjM0MGZmNzI5MDhmN2E0NjdjNDYxMmU4MTYyNDY4IiwidGFnIjoiIn0=
Лента настроения
0 оценили
Какое впечатление произвела на вас эта новость? Поделитесь с нами
Обсудить новость
Всего: 0 комментариев
Чтобы оставлять комментарии Авторизуйтесь
eyJpdiI6IjRlQktiSnZZNTk1NUhGK2R1OWhDSkE9PSIsInZhbHVlIjoidjVweFhoUUdtUjZuTytvYm5SbnFJWkNBTlZQSXB5WGwwcVNpaTlSTEMxbTEzUXg2cHpRUWJpbmtrUXNablQ0WTNGMDR4QXdRQjhJWVRyTFNrM2hnWXcvdVNub0pLbEFrY2x3dWI4UWM4UDVEM0xWMlB0Yy9hdWFzV1BmM3dMK3J2Z05laGplNjFlcVgzUkZwY00yMG1qdDl6NUZZcVBXckt2RUNhSlZiSm4vSEx3M1lwMXl4QlVOVFY1b0IwK001WlgrbUhHdnN2WmwvOHFzK2xUMEt1WWxTOUZweXV1cUpveUxaNktqYzhOS0h0ZmxXc1oxN0k3Q1cwMUFCa0N1aFZhUUttL3kxbTQvMDd0S2FrS0ZkbU5qWHhzMFpPajJrS3VtOUFYTzljT3Mwck0yT09HZmNtOXRhL1Y0Mlg2Si95SFczcXU0YVNJZXUzZkdVS1lDZHh6cXppdWIzT0l4cVVoQkovSlZaM2Y1ZWI0aUlOZU9INzZ6eVk0aXFNVzhRUFFvcHFrMUhHOEZkQmZUakRlNzkyR29IdG9yb016ekdUU3c4TFFQZ3plc2l4ckdJZFZwZVl5K0FHbEU4Nmc1M1kxTUk5TktRaFdhOUhzTVkyYTRHQmlNdDNzdDRFSmJJL3BmZHpXdTJpUjQ9IiwibWFjIjoiODg1M2Q5MTViYjMzMTVjN2Q2ZmM5NDU0Y2Y5ZGNkNjczMmJhMTZlYmEwZDJhZDg5ZjVmMzg2YWFiYTMzNmIxMiIsInRhZyI6IiJ9
Партнёрские новости
eyJpdiI6Ilg2WldJWkM3VWNsWkNJTzVKNitnWkE9PSIsInZhbHVlIjoiaGQ2ZldNWWxzeW0wdi9ZYWpXT2hPSGF1d05FQTk0Z0dnWktqQUNkSlZ3QkJXdlluS2Jya3JYbml1eHhvaWZwUVpvMUVFclFnWVNPcjA3Q2N1UFhQUGxqU05tOGhsUGpsRzROc0ozMXd5V3BzS2FhbGd4NXNXbG9sdkJCZlV3N1Z6V2xxMlJRTWZHSmtZd3FPWFB3NWFCaEI4OHc1WHNGMzhKcUxUNW9OZ2NMWHRxcGlEY1Mzc0Z2SWdDZ2xlQ25wNnQ2VXdhV0RyVHZxbXh4alJlTFFON1czVUdtS1pXVFY0SlF0UEhDK1dMc3JXaGUwVDFVWGh6NmdZTHFJQ1RQalBHQmRQbGVsVEl3V0hoM1lGWTVvbG9lakRjOHc2UDBFZDNoNnBlQXhJMlhpeFo2SEZTN3ZKUUovY2tCS3YwSG94S2xuaDd5UGFvU1Q0MGl1Tm5JSVB6R3FkVWdZU2tJdkVib25BY0xLa05LZ0tmK3VVcDlsN3BMTmZHZUh4U0NwVnNCRjBPeTFRQ0hpUkVwOU1LaUZMbWFyYnI0a0t6SkZJbUkrNXhDMHhRcysxejI0RnAvT0NhRWd2U1lWNytBTDNMR1QwdnUrN0RrRnhYb1JrWGlJR3RqSWhpdGp2cDZYZWtvREtPdk95djA9IiwibWFjIjoiOTY5NDFhNmM2NTRmY2UyZjU3YzZlOTA2NmQ4MjZhMjJkYWJlMTBmYmYzNmVkNWMxODdjMTQyZWRmMzIyYTY2NyIsInRhZyI6IiJ9
eyJpdiI6ImxsbytyYlFQVllVK3RvWExibmxTNnc9PSIsInZhbHVlIjoiVUowamRUa1U1TVgxU2ZmQ3FQd3poK3FPMjkzVngwd3hVdWlBS0tKYTdid1EyNFNSNndBcERidjRKNXM5aTJMRWVQVlFsc2huN0xjL2ZxcFVBb3NrM01NaVREWmxtVzdZRGZNb2VJcmtrSHhFSExqOHNEaXpYZHZqY3JhVzB4S2t1aVc3UHhkblh2aEZDQmpJZGd6R2ZpdFVZN0JscEZmakFHVlZLNXlzTjc5Yk1JVGdtdG1XMnd1d2pIM0sraXhiL05iaTdxWmxwQ2E3MXhQZGkvRWM2UE9tWFlKbTdwZXE1RjVUWkMweHZPZFZvTitFZm95NmF2UlFrZUcwNHpvajNFdjI3NTBkcUZqZ2FhUlo4VFpyK2U0cE45bVNCbytXWWQybFBXZlR5TDBkQzMxSnBWQWhCV2V4OVJySlJYak0rSXpDSDNFOXBrWFFEL3l1UVBvNEI4N29kQlBNN2hJZmY5Y1pCY1FRZVdBdTFxNXRobnI5S1oxV3pySmJvNEhWemNXcUpJZmxZcGxNeEZydk1naFpkZ0wxZ1JDTFIwUHBxbDNJQkRsRHJWbnJ1YWVqYmtYZjhUR3RTem9VS1FVM2JSd1VPSzBHa3l0bEszVjRlT2M2OWZiSVArUVFzVzR0Qlc2ek5OOHpmcHRKbTBVSGZUSG9oUmhYZklwVmxtTnZKblM5NVRnQjZhcFpMeWdpVmRMbjlPMGFUMWN2U00vOFduc2FCbWc4SmsrMThxUE5WckhiRk93cGtjaGdnTVNneFJWYllFZXJNUXdEMjZxL0g0ZW5rZm5ueDdHMnladDNMdUxUb3lUT3NEdEFDZHVOYmtrUnlwbjUyU0VXYWw4diIsIm1hYyI6ImU0ZDQ4MWNkYmMzNGMwZDFmMTk2Y2JhN2U2OTAxZjRhMjcyMzRmMjQ0ZDIzOWY2N2U4NjMzODM5NzI5MTBiNTkiLCJ0YWciOiIifQ==
Опрос
Калужане снова проголосовали за благоустройство набережной Яченского водохранилища по проекту "Комфортная городская среда". Ваше мнение?
119 - Правильно, нужно ее полностью закончить  (29%)
95 - Не согласен, сколько можно туда деньги вливать  (23%)
57 - Голосование по благоустройству стало предсказуемым  (14%)
39 - Я голосовал за другой объект, видимо не судьба  (9%)
104 - Не голосовал и не буду – это профанация  (25%)
ТОП народных новостей
За месяц
Фото Пользователь Посты
Геннадич 290
ajax 246
maksemss 89
Белый Орёл 49
Потрачено 35
best 34
caesar 29
4еловек 28
colorkaluga 27
Зигмунд 23
Фото Пользователь Комментарии
Darth Vader 9437
Viktorch1311 7834
vzhik 5340
Геннадич 26621
Полиграф Шариков 12738
ILR 8850
Александр К. 8938
ajax 13835
best 7886
megathrone 5111
Комментарий дня
eyJpdiI6IjZsY3AzRHAyMkF0ZG1FYXd0SnBrMnc9PSIsInZhbHVlIjoiZElGWnlQY3U5TVY0ZXVQeHJUamtKdkozZU9ueWVieVpnOU9UODU3SWJBb3l0RktyQ3RNOGZWa2M5YmI1anR2dEdUQ3JpOVFOYXhNNy9ZRFoxeUtXTkp4QVNCSFc4NEtxYkJWcmFRY1R0cGVaWG5jL292ZWRrOWMxK3pTWDJ2aENXMjU0TlMyNFpyZURGbGtVakl3NFhNbTZ3aEozeHBtdUc0Y09ZaU1ka1JOK3JLdklWenNqTTRGK2I5V1djcWQ5Y1hOdG13VFpob1lLT1U1NXZxT1k4R2NGWXROdTM5bkZlRnAvSFNEOWF5VlVtK29lVklGRU1yd2xyaGQwaXRqdHQ4WlE0aXZEcHN6cHVKMmRXcWhqcWRodUdpanhtM2pSaGNaUkFlZ1pUZy9MQTEza2VlY092RDQ2cExYRmNMYVBOTE93MTNiWDRWdlU2S1Y2RWhBamdjaGJYY0gwTTZhYloyNHVYN2wwZ1NHUGNtTDRiMW96R1BXWE4wUC96TW1TeklVdFZJa1pyb2wyZm9jdG1IWEZ0V0JjdEJFa1JPQ0hHT2dkZXVSRm9ySVBnYkZTUTRQd1NqUlZUZkwwczlOMm5kRGFKUUpRUDMvcTVGeHo0TVBFb1B5QU94TXByVWZMWVJ5VUVSUFVvRzJuaXpUeGgwWUZwY3N2cVc0dS9PbHRJdjh4RmU3UU16SlJuaUpUdmhodkdKZHRNcy9USUNQZFhtMnBycWNCaDZzRmU0WW1uNVl2d20zOVBBZGxQNkV2VFE1T1VLeHRpMWZUVWE0UWF0cG50SDZEVEhWcTBZMlZmcFdhQm1RVDZkbUtHV1JaekFxUXgvbUVPSmVTL0wxUHhtREZwZ09Ea3JTYnBnTm9vaWwyUGR4TEtQMEhmaDh2cVdZRk9nbkNqZnVEY0dNa0svSlJkNkNiWDJtVEk1Y24iLCJtYWMiOiIyYWMzMWZhZTcwOWU3NWNjNDkxYmQzNDY3YjkwZjA4YzllYzNiMWEyY2YxZWE4MjdmYTM5NWNhNzhhMmI1ZjZlIiwidGFnIjoiIn0=
eyJpdiI6ImZSQjZNSzY2RlVpcXlHaGVzMG1pRkE9PSIsInZhbHVlIjoiTko0Um1kUDI5dmV2MEgzWXdQbnV6UTFFQ1BXelpjNXFZSkg5dCtwR0tQS3EzOVJ6THg0MjVLWFkwTmNVbHlZTUhyd3BsR0VkYjlUUmVZWEtSMTAyNjZjWWovMm1wUHN6dzN2T3h4RXl6dnNZUUEzRmEwTEdXY211UFBJR3lHeWZXS3Y4bzlqR3hlcXRCTm4za2lDZWphWlNpd0x4b0dkd3J0UnhtT2R0MytPVVJWdjBoQ1hKcDIreVliZnNtc1h3V1VRQXlDU0RqYTN3d0x5cWxKVnRXZmZ4Q2tVRnUxWWtuY1JoaXdERk9nR1NtWjJPa3VkSi9RK2JJdFNyOUZvWGNlSTcyWUVjYU1lT09xSm1Ucm51OUhMcFltOGJtM0hxczZtOWp1a25vSzNQMEIzbWhNUmN0K0NJeENJaFFLSU5tL09tVHc0ZXp6UktoR0tWN3VaeDNvejQ2Y2RYNVdGZGhlckFtV2JXWEpucVZVd1R3MDFDSDhwNG1jVjRmRHR1YW52ZVAxQVhFVm1qS2lVMW5lTDR3WEJiVDNqcklRS2lkR0h2N3l3aG9NelZ1dmw0eGViZ2h3Z0hHdHJYeWY3MyIsIm1hYyI6IjQ3ODI1OGQ2YTBiYTljMmMwNzIxYzBlYTQzMWI0MzBmY2UyZWJmNzIyODgxOWYyMzMzOTA5MTc5ZWIzZjExOTMiLCJ0YWciOiIifQ==