«Моя жизнь – сплошное испытание на прочность»

Эмилия СОЛОВЬЁВА — о героическом отце, военном детстве и работе сельского врача.

Лифт поднимается на последний этаж. Двери открываются, и передо мной возникает пожилой мужчина с перевязанным пальцем.
— Ничего, порез несильный, — ​успокаивает его Эмилия Львовна.
— Опять кого-то лечила? — ​уже в квартире отчитывает женщину приятельница. — ​Ты давно на пенсии. Тебе 85 лет! Что они всё ходят и ходят?
— Я же врач. Должна помогать. Не ворчи, на, лучше газеты почитай, я тебе отложила.

Дочь георгиевского кавалера

В квартире Эмилии Львовны чувствуешься себя, как в галерее: ​на всех стенах  — картины и выцветшие от времени фотографии.

— Обо мне можно было бы написать 40 книг и 50 рассказов! — ​присаживаясь на диван с коробкой фотографий, говорит пожилая женщина.
— Это мои родители — ​Лев Савельевич и Берта Моисеевна Трахтер, — ​показывает она чёрно-белые снимки. — ​Отец — ​полный георгиевский кавалер. Прошёл всю Первую мировую. Его забрали в армию в 17 лет вместо умершего старшего брата. Отец был высокий, стройный. Его взяли в гренадёрские войска. В 1912 году он участвовал в параде царских войск. На войне был бомбардиром-наводчиком. Заслужил все регалии, какие только возможно. А тут революция! Приказали сдать кресты и медали, они же из драгоценных металлов. Какой-то солдат сказал ему: «Оставь себе одного «Георгия». Пусть будет память». Отец всю жизнь хранил крест. Удивительный был человек, из крестьянской семьи. Образование — ​три класса, а трёхзначные числа легко возводил в куб.

Из коробки появляются новые снимки. Мы смотрим на Александра и Бориса —  братьев Льва Савельевича.

— Бедных евреев не выпускали за черту осёдлости. Единственное средство к существованию — ​ломовая лошадь. А Борис хотел учиться. Он написал письмо министру просвещения, чтобы ему разрешили жить в городе, указав, что его брат — полный георгиевский кавалер. Борис стал известным металлургом, строил комбинаты вместе с Серго Орджоникидзе. Но в 1937 году после его убийства Бориса арестовали. Дочку отправили в детдом, жену убили. Позже его выпустили и реабилитировали.

А второй брат отца, ​Александр, ​стал химиком, лауреатом Сталинской премии.

Холодно и голодно

Сколько ни ройся в коробке, не найдёшь детских фотографий Эмилии Львовны. Не до снимков тогда было.

— Мне 7 лет. Началась война. Я уже всё понимала. Было очень страшно. Отца забрали рыть окопы. 7 июля детей, стариков, женщин эвакуировали. Бабушка уезжать отказалась. Мама вспоминала, как она говорила: «Я верю, что немцы — ​народ цивилизованный, ничего не сделают!» В первые же дни оккупации Киева она оказалась в Бабьем Яру…

Мы долго плыли по Днепру на барже. Народу — ​тьма. Кругом бомбят. Жутко. Нас довезли до Костино-Быстрянского сельсовета. Отцу велели отогнать скот в тыл.

Осень. Кажется, вот-вот немцы подойдут. А отца всё нет. Когда он вернулся, нас посадили в теплушки и отправили на Урал. Ехали с октября по декабрь. Голодно. Ехать можно было только сидя — ​ни разогнуться, ни прилечь. Вещей с собой практически не взяли, денег тоже.

Семилетней Миле, как её называли близкие, всё время хотелось есть. Ей до сих пор кажется, что в пути людей совсем не кормили.

— Когда начиналась бомбёжка, поезд останавливался и мы прятались в лесу.

Так приехали в Кувандык Чкаловской области. У меня вши, всё лицо жёлтое, в гнойниках. Сидим на вокзале, уже ночь спускается. Подошла женщина. Высокая, в ватнике. Увидела нас и повела к себе. Сварила картошку, открыла солёные зелёные помидоры. Потом семью поселили в совхозе «Приуральский».

— К весне мы чуть-чуть ожили. Нам отвели саманную избушку с земляным полом. Она небольшая: русская печка, односпальная кровать, стол и пара табуреток. Мне со старшей сестрой и спать-то негде. Из досок для нас сделали два топчана.

Не успели очухаться, папу отправили в Чкалов на военный завод, делать снаряды. Вернулся оттуда чуть живой. Стал инвалидом. Папа рассказывал, что каждое утро приезжали на лошади, трупы на телегу складывали…

Жажда знаний

— Потом мама повела меня в школу. Шла босиком, одежда на мне практически развалилась. Учительница со мной поговорила и обратилась к маме: «Ей в первом классе делать нечего, идите во второй. Выучите только таблицу умножения». Ещё в Киеве, когда родители уходили на работу, а сестра — ​в школу, я целый день рассматривала букварь. Сама училась по нему читать и писать.

В школе тетрадок не было. Писали между строчками в старых книгах.

К концу войны все эвакуированные разъехались, осталась только наша семья. Почему мы не вернулись в Киев? До сих пор не знаю. Может быть, потому, что от нашего дома ничего не осталось, его разбомбили.
Школа в совхозе семилетняя. Я её окончила на одни пятёрки. Хотела и дальше учиться, стала умолять родителей отпустить меня в Чкалов, где уже жила старшая сестра. Уговорила.

Папа и мама снимали нам на двоих… одну койку. Денег у них практически не было. Мы питались только картошкой с растительным маслом да хлебом. Масло сливочное, творог, молоко даже в глаза не видели.

Мои одноклассницы жили в семьях, и у них всё было иначе. Как-то на 7 ноября одна девочка пригласила меня в гости. Я до сих пор помню, чем тогда накормили: чудесное жаркое с картошкой, пирог со смородиной… В следующий раз, когда она снова позвала, не пошла. Была очень гордая. Понимала, что у меня-то ничего нет, отплатить нечем…

Тогда школы были женские и мужские. Без формы не принимали. Купили ткань, в мастерской сшили платье. А в 10-м классе оно порвалось. Меня замучила директор школы. Каждый понедельник вызывала к себе и спрашивала: «Когда у вас будет новая форма?» У меня было единственное коричневое платье, я его распорола, на руках сшила из него кофту. И так ходила. Только на зимних каникулах призналась родителям. Мне сшили новое платье. Я его потом носила в институте.

Окончив 10 классов, собралась ехать поступать в Москву. Но папа показал два письма от своих братьев, они писали, что ехать в столицу нет смысла. Я по пятому параграфу: ​национальность — ​не пройду. Тогда в Москве был ужасный антисемитизм. Но в провинции этого не чувствовалось, ко мне всегда хорошо относились.

В итоге я решила остаться в Чкалове. А здесь всего три вуза — ​сельхоз., мед. и пед. Папа говорит: «Я считаю, тебе надо идти в мед.!» А я никогда и не мечтала о медицине. Но поняла, что он прав, и поступила.

В конце января на третьем курсе возвращаюсь домой. На поезде доехала до Кувандыка. Транспорта не было. Поэтому 35 км до дома шла пешком. Пришла неживая. Окаменела вся. Когда вернулась в институт, поняла, что болит левая нога. Семь дней отходила на занятия и слегла. В комнате холодно, печку только вечером топили. Девочки уходят на занятия, все одеяла кладут на меня. На моё счастье, к нам зашёл агитатор. Увидел, в каком я состоянии, пошёл в деканат, устроил скандал. Тут же приехала «скорая», и меня отвезли в неврологию. Ходить я вообще не могла. Пролежала весь семестр. Но не стала брать академотпуск. В больнице профессор после работы оставлял мне ключи от своего кабинета, чтобы я занималась. Мне даже выделили больного с переломом в хирургии, чтобы я на нём училась.

Выписали за 20 дней до экзаменов. Сдала все шесть на пятёрки.

Эмилия Львовна мечтала об аспирантуре, но на последнем курсе вышла замуж за лётчика и, когда его отправили в село Домбаровка, поехала за мужем, родила ребёнка.

— Мужа дома практически не было. Первая смена, вторая смена, ночные полёты. Мы, считай, и не виделись. А я, как соломенная вдова, никуда не могу без него выйти!

Сельский доктор

Молодого терапевта направили в сельскую больницу, в которой незадолго до этого сократили штат.

— Первые три года были самые страшные. Работу на селе я запомнила на всю жизнь, помню даже фамилии своих пациентов. Были такие случаи, которые просто потрясли. У меня не было ни оборудования, ни лекарств, ни опыта.
Как-то поступает женщина. 60 лет. Худая, синюшная, с огромным животом. Я не могла её даже как следует обследовать, только простой анализ крови взяла. Заподозрила, что у неё что-то с печенью и асцит — ​жидкость в брюшной полости. Она задыхается. Надо жидкость выводить. Троакаром прокалываешь живот, вставляешь трубку и выводишь жидкость. Но это же прокол брюшной полости! Здесь и кишечник, и сосуды, а я никогда не видела этой процедуры, только теоретически знала. Что делать? Подошла к хирургу: «Иван Андреевич, надо удалять жидкость. Сделайте, я посмотрю, может, в следующий раз буду сама!» Старый хрен мне и говорит: «Молодая докторша, умудрённая высшим образованием! Возьмите книжечку, почитайте и сделайте сами». Всё сама и сделала, но чуть не умерла — ​столько пережила.

Ещё один случай.

Домбаровка. Ночь. Дежурство.

Открывается дверь. На пороге — ​мужчина. Кладёт на стол сумку и вынимает оттуда что-то, завёрнутое в белую тряпку, всё в крови. Разворачивает, а это отрубленная женская голова.

Не знаю, как мне удалось взять себя в руки. Я спокойно сказала: «Сейчас подойду!» А сама быстро в милицию позвонила. Оказалось, он отрубил голову своей жене, которая была на сносях.

Сколько было всяких случаев! Моя жизнь — ​сплошное испытание на прочность. Но я никогда не жалела, что выбрала эту профессию. Всё, что могла, делала.

22 года проработала заведующей поликлиникой в Орске. Воспитала хороший коллектив. А потом дочка в Москве поступила в Институт железнодорожного транспорта. Вышла замуж за парня, который родился под Калугой. Город ей понравился, и они переехали. А мы с мужем отправились вслед за ними.

На столе Эмилии Львовны стоит фотография супруга — ​ Владислава Соловьёва.

— Я её поставила в 2014 году, сразу после его смерти, и с тех пор не убираю. 57 лет прожили в браке. У нас получилась неплохая семья, — ​вздыхает Эмилия Львовна.
— Что же мы стоим? — ​вдруг восклицает она. — ​Вы знаете, у меня есть ещё несколько альбомов! Сохранились фотографии даже моего дедушки!.. Вам пора? Жаль. Ну заходите снова как-нибудь, я ведь ещё столько могу рассказать!

Чкалов. Женская школа. Эмилия — крайняя справа во втором ряду.

Несмотря на все сложности, Эмилия Львовна никогда не жалела, что стала терапевтом.

Лев Савельевич и Берта Моисеевна ТРАХТЕР.