Истерики, Пушкин и эхо в сундуке: в Калуге из спектакля «Кроткая» сделали винегрет

Спектакль по повести Федора Достоевского «Кроткая» поставил режиссер Андрей Соловьев, он же взял на себя инсценировку, музыкальное оформление и разработку костюмов.

Полуторачасовое действо без антракта изобиловало истериками, стонами, причитаниями и было щедро присыпано фантасмагорическими придумками постановщика.

Фантастический рассказ - жанр, который сам определил Федор Михайлович - позволил Андрею Соловьеву дать волю холодному уму.

Впечатления нашего корреспондента Владимира Андреева, посмотревшего сдачу спектакля – в рецензии ниже.

Пожевали классика

О повести «Кроткая» Федора Достоевского исписаны тонны искусствоведческих работ. Этот фантастический рассказ признан откровенным и глубоким исследованием души человека.

К исповеди потерявшего жену обычного ростовщика, театры и киностудии пытались подступиться тысячи раз. Желание понять, что привело к трагедии, отчего ушла из жизни Кроткая, манило многих режиссеров.

Можно много спорить о трактовках, предположениях, выводах и даже многоточиях в финале бесчисленных инсценировок. Но в подавляющем большинстве версий четко прослеживались идея и собственное осознание произведения Достоевского.

О том, какая идея была у Андрея Соловьева, и что он хотел донести зрителю своим вариантом «Кроткой», можно только догадываться.

Полтора часа по сцене бегал полусумасшедший дядечка и надрывно говорил текст то агрессивно менторским тоном, то впадая в истерику. По сути, мы на протяжении всего спектакля слышим его монолог из текста Достоевского.

Понять чувства самой Кроткой (Елизавета Кондратюк) не представляло никакой возможности. Ее будто бы не было. Она лишь подбрасывала реплики, наравне со служанкой Лукерьей (Екатерина Сёмина) и обидчиком Ростовщика Ефимовичем (Григорий Добрынин).

Актеры, понятно, люди зависимые. В этом спектакле они, на мой взгляд, полностью выполнили указания режиссера.

Отдельный поклон Дмитрию Трифонову, сыгравшему Ростовщика. Выдержать полтора часа этого безумия адски сложно и в эмоциональном, и физическом смысле.

Однако, все равно, читать произведение гораздо интереснее, нежели смотреть его инсценировку на калужской сцене.

Чуть-чуть Мефистофель

Если все же попытаться понять задумку режиссера, сразу возникает ряд раздражающих моментов.

В самом начале, строго по Достоевскому, мы видим, как некий мужчина в сильно расстроенных чувствах со страхом смотрит на лежащие на сундуке женские туфли и пытается нам рассказать некую страшную историю.

Более того, он слышит какие-то голоса, мечется по сцене и всем своим существованием показывает, что, мягко говоря, с психикой у него неладно.

По идее нас должно заинтересовать, что привело этого человека на грань безумия. Другими словами, вначале мы видим финал истории, а затем ее начало и развитие. Однако в конце спектакля Ростовщик-рыдающий совсем не похож на Ростовщика-безумного и уверенно злого в начале, того, кто, собственно, и рассказывает историю.

Теряется связь всей постановки.

Другой момент. Фразу «Я - есмь часть той части целого, которая хочет делать зло, а творит добро» из Фауста герой повторяет несколько раз. Неужели режиссер решил уйти в мистику?

На минуту становится интересно.

Добавляют интриги и внутренности огромного сундука Ростовщика. Открыв его, он вдруг начинает говорить туда с огромным эхом, будто в пещеру. Или это его личный домашний Ад?

Однако, эту линию режиссер быстро бросает, и в дальнейшем Ростовщик уже не гудит в свой сундук. Только закрывает его с таким грохотом, что возникает опасение: не развалился бы бутафорский элемент декорации.

Придумка постановщика, когда Ростовщик движениями своих рук может на расстоянии оттолкнуть Кроткую или притянуть к себе на Мефистофелевский размах как-то не тянет. Да и в финале, герой, стенающий про «пять минут, не успел, не остановил», далек от мистики.

Так зачем тогда огород городить с этой фаустовщиной?

И уж совсем, что называется, ни к селу, ни к городу, режиссер приплетает в произведения Пушкина. Звуки тяжелых шагов его Командора вызвали невероятное недоумение.

Оказывается, это карикатурный Ефимович с огромным то ли мечом, то ли саблей, стукает каблуками при каждом шаге.

Еще больше лицо вытягивается, когда Ростовщик в сцене свидания Кроткой и Ефимовича, вдруг затянул арию из Евгения Онегина.

Кстати, в этой сцене между Кроткой и Ефимовичем по версии Соловьева случился легкий адюльтер.

Дело в том, что в спектакле многие моменты поданы в виде неких полутанцевальных движений. Произошел такой «танец» и в этой сцене. И Ростовщик видит, как его обидчик весело делает движения с его женой.

Здесь важно!

У Достоевского этот эпизод – верх проникновения в глубину чувств. Ростовщик видит, как его жена отвергает и унижает Ефимовича и это открывает для героя огромный пласт осознания происходящего в душе Кроткой.

В спектакле же этот богатый скрытыми смыслами момент оформлен тупо: какой-то мужик соблазняет жену, пока ее муж поет, а потом уводит жену домой.

Символический символ штампов

Режиссер буквально засыпал постановку некими придуманными из головы символами. Эймунтас Някрошюс бы, наверное, обзавидовался.

Однако если у великого советского и литовского режиссера символизм не приемы, а художественное мировосприятие и творческая мощь, то у Андрея Соловьева, похоже, лишь желание пооригинальничать.

Печатная машинка Лукерьи, какая-то пыль вместо предметов, которую передают герои друг другу, огромный меч Ефимовича, - все это не заставляет с любопытством подумать о смыслах. Все это инородно. Все придумано, как говорится, с холодным носом, из ума, и вставлено в спектакль.

А уж про шаблонные вертикальные кровати в спектаклях не написал только ленивый. В «Кроткой» они тоже есть.

Действительно, а как на сцене показать эмоции лежащих на кроватях? Только поставив койки на попа и заставив актеров стоять и делать вид, что лежишь. Этот замшелый штамп, наравне с качелями, висящими от колосников и топорами в красном свете, я бы в театрах официально запретил.

Конечно, с точки зрения логики, в этом спектакле возможно все. Ведь мы видим историю, рассказанную человеком в неадекватном состоянии. Что могло пригрезиться Ростовщику после смерти его жены? Да все, что угодно!

Но ведь в том-то и задача режиссера – отобрать моменты, помогающие нам понять душу человека, а не сыпать веером по всей сцене, что в голову взбредет.

И резюмируя, хотел бы отметить, что можно скрупулёзно выстраивать нюансы, тщательно продумывать сцены, но так и не взлететь над речкой, как в фильме «Добро пожаловать или Посторонним вход запрещен».

А ведь мы-то – зрители - всегда ждем именно полета над речкой, а не: «Аплодируем, аплодируем. Кончили аплодировать».

Товарища Дынина в финале кино, конечно, немного жаль, но главное все же - тот самый полет.

А его в спектакле «Кроткая» не наблюдалось совсем.