Любовная «Чайка» разбилась о быт
Премьера его прошла в минувшую пятницу, 2 октября, а днем ранее состоялась, так называемая, сдача спектакля на зрителя.
Пьесу Антона Чехова главный режиссер театра поставил в рекордно короткие сроки. На все про все ушло чуть более месяца.
Тем не менее, поговорка поспешишь – людей насмешишь здесь неуместна. «Чайка» Манукяна получилась очень тонкой, честной и удивительно чеховской постановкой.
Об увиденной калужской «Чайке» - мнение нашего корреспондента Владимира Андреева.
Без стеба и издевательств
Сегодня судьбу всемирно известной пьесы Чехова безоблачной назвать нельзя. Вспомнить хотя бы провальную первую премьеру спектакля на сцене Александринки в Санкт-Петербурге в октябре 1896 года.
Тогда он стал, пожалуй, одним из самых громких провалов в театральной жизни России.
В нынешнем веке историю о поиске новых форм и неразделенной любви ставили, порой, в совсем уж экзотических вариантах. Как только не издевались режиссеры над текстом и персонажами Антона Павловича!
К примеру, Юрий Бутусов в «Сатириконе» в 2011 году выдал некое феерическое шоу с пританцовками, а Дмитрий Крымов в Театре имени Пушкина, в 2021 году вообще сделал Костю Трофимова этаким аутистом на костылях.
Осмыслить текст и саму историю, написанную в позапрошлом веке, действительно, не всем дано. Отправляясь на предпремьерный показ я с тревогой думал об этом.
Опасения не оправдались. Роберт Манукян очень деликатно отнесся как к самому тексту, сократив его лишь чуть, так и к идее Антона Чехова. Есть в спектакле две линии: тот самый «поиск новых форм», творческий кризис и любовь.
Правда, как мне показалось, все же главным в калужской «Чайке» стала неразделенная любовь.
Оно, впрочем, и понятно. Сегодня, в наш меркантильный век мало кто будет стреляться из-за творческого кризиса, а из-за неразделенной любви еще возможно.
И это вселяет надежду, что чувственная ипостась человека не совсем уничтожена деньгами.
Узелки на память
Внимание к взаимоотношениям между мужчиной и женщиной подчеркивались аскетичным постановочным решением сценического пространства спектакля (художник-постановщик Борис Шлямин). Двойная арка, плетеная мебель и белая занавесь будто разделительная черта между мирами.
Силуэты персонажей появляются тенями на фоне белой пустоты и уходят в пустоту реальную, когда чувства разбиваются напрочь. Причины разные от «Выйду замуж, не до любви будет», - как очень акцентированно в спектакле произносит Маша, - до трагедии Константина Треплева.
Казалось, здесь собраны самые яркие варианты неразделенной любви за всю историю человечества. И очень символично, когда во время выступления Нины Заречной (да, те самые известные: «Люди, львы, куропатки…») вдруг с высоты падают канаты со множеством узелков.
Эти жесткие щупальца будто затягивают Нину в свои сети. А множественные узелки на них, как напоминания о всех убитых чайках в истории.
Если говорить о визуальном восприятии, то совершенно потрясающе построена сцена финального разговора Константина с Ниной.
Арки, чуть развернувшись, стали как будто клетками для этих людей. Быть может, даже теми колесами, в которых до изнеможения бегают белки. Каждый - в своем, каждый - в никуда.
Режиссер изменил сам формат этого финального разговора. Нина и Константин не видят друг друга. Треплев пишет свою главную пьесу в жизни, повторяя реплики Нины. Они вместе и порознь одновременно.
Именно поэтому выстрел не похож в «Чайке» Роберта Манукяна на обычный выстрел из ружья. В спектакле, кстати, этот звук слышен дважды – в конце первого акта и в конце второго.
И если начало второго акта дает нам пояснения, кто стрелялся, то финал спектакля оставляет многоточие.
Да и сам звук скорее напоминает тот знаменитый звук лопнувшей струны, нежели выстрел.
Заканчивая рассказ о постановочных нюансах стоит упомянуть небольшую, но все же развесистую клюкву. Качели, опускающиеся сверху.
Эти гигантские качели кочуют уже не одно десятилетие из спектакля в спектакль по всем театрам России. Однако, если, например, в Ульяновском театре, в спектакле «Месяц в деревне» режиссер Сергей Морозов превратил огромные качели практически в персонаж, то в калужской «Чайке» они выглядели неким чуждым и ненужным элементом.
Долго запрягает…
Отличительная особенность многих спектаклей Роберта Манукяна в том, что режиссер слишком затягивает начальные сцены.
Вариант: пусть так, чтобы зритель понял, о чем речь, часто излишен. Это касается и его «Бориса Годунова», и нынешней «Чайки».
Театральное, почти на котурнах начало, впрочем, очень быстро забывается. Спектакль постепенно затягивает и уже ловишь моменты взаимоотношений, а не выстроенную театральщину.
И здесь именно то, о чем я писал вначале: настоящая чеховость калужской «Чайки». Будто на тонкой рисовой бумаге острым карандашиком прорисовывается любовь.
Нина Заречная (Евгения Сергеева) – девушка не «замшелых времен», она сегодняшняя. И при этом никаких кроссовок и сотовых телефонов – костюмы выдержаны в эпохе (художник по костюмам Оксана Богданович).
Ее любовь, ее отчаяние, ее ломка и ее пустота в финале – это настоящая жизнь. Понимаешь, что после финала на том самом канате появится еще один узелок.
Константин Треплев (Алексей Чепелев) в отличие от Нины практически весь спектакль страдает. Обидно, что одинаково страдает. Такой беспроигрышной краской вселенского несчастья веет от его роли.
А вот Ирина Аркадина (Ирина Желтикова) выстроила свою роль на чуть заметных нюансах. За ней интересно наблюдать. Даже во вроде бы одинаковых по накалу и ситуации эпизодах, разговоре с Борисом Тригориным (Кирилл Бессонов) и разговоре с сыном, Костей.
Если внимательно смотреть, можно увидеть, что и там, и там она пытается решить конкретные проблемы. В первом случае, чтобы Тригорин поехал с ней, а во втором, чтобы сын не застрелился снова.
Ее фраза, сказанная тихо, но по силе равная удару плетки: «Теперь он мой», с Тригориным буквально слышится и в финале уговоров с сыном.
Очень по-стариковски верен и Сергей Корнюшин в роли Сорина, и Сергей Вихрев в роли Дорна.
Удивительно, как за столь короткий репетиционный период удалось найти и закрепить эту самую чеховскую атмосферу общения персонажей. За сценами просто интересно наблюдать – они правдивы.
Исключение, увы, Илья Шамраев, управляющий у Сорина (Сергей Путинцев). Он будто бы пришел из другого спектакля. Или забежал на минутку в перерывах съемок очередного сериала про неумного следователя.
Инь и Янь горы Любовь
Еще одна любопытная вещь в спектакле, на мой взгляд, на грани, на флажке, как говорят шахматисты, в полном переодевании персонажей из светлых костюмов в черные.
Это происходит в середине второго акта, а по пьесе в четвертом акте. Через два года после событий первых актов.
Понятно, что теперь перед нами другие люди. Но почему они черные? Почему режиссер не дает даже тени надежды в итоге? Так ли уж все у нас сегодня мрачно во взаимоотношениях мужчин и женщин?
Впрочем, коль возникают такие вопросы, значит спектакль достучался до зрителя, заставил его задуматься.
Это ли не самое важное?
